Иногда я удерживаю его руку и обволакиваю вязким туманом его язык, чтоб он не наговорил лишнего. Иногда подталкиваю - да, да, иди, хочется. И тогда терпкий мятный холодок его страха, любопытства и возбуждения пробегает по всему мне. Хорошо. Сытно.
Ему пятнадцать и окно его спальни на втором этаже подпирают отполированные детскими задницами ветки старого каштана. В тени кроны прячется сколоченный неширокий помост. Классический дом на дереве. Пяток досок и веревочные перильца. Часто по ночам я начинаю ворочаться и толкать его, ну же, давай, не спи, пошли. Он распахивает широкое окно, и, цепкий как обезьяна, еще не волчонок, но уже не щенок, соскальзывает по прибитым к стволу зацепам вниз. Неслышной тенью приоткрывает калитку гаража, выводя велосипед, или, как сегодня, байк. Катит его по пустынным вымершим улицам в тусклом свете фонарей квартал или два, только шины шуршат по асфальту, да изредка откуда-нибудь из окон слышен гомон телевизора или обрывки семейного скандала. У нас тихий район. А что ругаются, так, это, милые бранятся, только тешатся. Правда пару лет назад Салли Боунз утешила муженька вместе с его приятелем до больнички. Взбитые миксером яйца мистера Боунза хирурги собирали как лоскутную игрушку. Вот только собрали из двух полтора, но ничего, он не жалуется. А так тихий райончик, сонный. Спокойный.
Он, мой хозяин и господин, седлает байк и тощий рюкзачок похлопывает его по спине. Вот право слово, будь у меня слюнные железы, я бы давно уже нервно сглатывал, прогоняя воздух сквозь сжатые зубы. Но у меня их нет, и я просто гоню легкий озноб снизу вверх. Хорошо. Предвкушение. Вкусно.
Он проезжает мимо старых меток и останавливается около длинной кирпичной стены молочного завода. Там делают йогурты и лимонное мороженое. Вкусное. Наверное. Девственна, невинна и чиста. Я чувствую как у него зудят пальцы, когда он тянется, медлит, похрустывает костяшками, разминаясь. И достает баллончики с краской. Насадки на самый узкий поток, почти кисть. Внизу, у самой земли, он в два цвета рисует крупную крысу. Она сидит на задних лапах и длинный ее голый хвост убегает в трещину между кирпичами. Лапки, нет, не лапки, тощие, почти детские ручки ее сжимают колокольчик - сейчас буду звенеть, кто не спрятался, я не виновата. Острая мордочка смотрит вверх, на размашистую стрелку с надписью "туда". Стрелки ползут, со стены на дорожку, мимо затоптанных окурков и оберток от шоколадных батончиков. Прячут хвосты под смятой банкой пива. Утыкаются в табличку "стой!". Еще одна "здесь!". И рисованный крупный треугольник дорожного знака - "ты пришел".
Он меняет насадки, черная краска, белая, желтая. Флюоресцент оранжевого. Прямо в стене возникает разлом, вокруг которого на корточках сидят двое дорожных рабочих в ярких жилетах и касках. Только почти не видно лиц. Штрихи, штрихи. Лицо - набросок, неясная тень. Ждет. Жаждет. Вместе с ней жажду и я. У меня нет глаз, я смотрю на рисунок глазами своего господина. У меня нет рук, но руки хозяина рисуют. Линия, еще, еще. И почти на уровне глаз подписью, в одно движение руки, замочная скважина. У меня нет ничего, кроме голода, сытости и этих восхитительных вкусов его возбуждения. Ничего кроме длинного тела не толще суровой нити, обвившегося вокруг его позвоночного столба и маленькой красной головки, которую я пристроил рядом с мозжечком. Я паразит. Но кому от меня плохо?
Он садится на краю нарисованной пропасти, неумело мнет в пальцах ворованную у приемного отца сигарету, закуривает, держит руку на отлете. И говорит тем, что в оранжевых жилетах.
- Знаете, ребята, есть такой колокольчик. Старый медный колокольчик с полустертой надписью по нижнему краю и рисунком внутри. Говорят, кто сумел разглядеть этот рисунок, непременно сходит с ума, потому что там нарисована изнанка.
Он машет тлеющей сигаретой, чтоб она не погасла, за все это время сделав только одну затяжку. Меня убаюкивает на волнах табачного аромата с ноткой свежего гудрона - в соседнем квартале днем клали новый асфальт.
- Изнанка. А сам колокольчик, это манок, за которым идет любая нечисть. Так вот, если услышишь ночью медный звон колокольчика, прислушайся, удаляется он или идет к тебе. А еще больше прислушайся к себе. Не тянет ли тебя. Не дергаются ли внезапно ноги, не в силах противиться зову, и не несут ли тебя вслед.
Меня пробирает этим самым медным звоном до самого нутра, до самой изнанки, тянет, манит, но я нахожу в себе силы остаться на месте. Как я это сделал? Очень просто. Это мой маленький секрет, который мы с моим господином не расскажем никому. Меня нет.

***
Медный колокольчик. Пожалуй, это было единственным, на счет которого все ценители были согласны.
Стена складского помещения напротив ночного клуба, единственного в городе поистине космополитичного заведения, там тусовались в разное время все - содержанки и папики, геи и лесбиянки, нарики и белые воротнички - в этом был самый большой секрет клуба, еще недавно испещренная лишь матерными надписями да черными подпалинами от бычков, теперь являла собой предмет обсуждения. Граффити, появившееся за ночь, было внушительно - в полтора человеческих роста, два метра в ширину. Рваные ломаные линии, жесткая прорисовка, контрастные цвета, много черной, красной и оранжевой краски.
В серых рассветных сумерках стена словно бы горела, куда ярче обшарпанной неоновой вывески.
- Я первый увидел. Зашел отлить, повернулся - а тут оно. Произведение, - похмельный Пит говорил, будто бумагу жевал. - Герника.
- Что? - один из зевак повернулся возмущенно.
- Ну Герника. На картину похоже.
- С чего ты взял вообще? Совсем не похоже.
- А это? Вот по-моему, это дохлая лошадь. Вот еще ее выпученный глаз. Совсем как там.
- Там во-первых, лошадь еще не совсем дохлая, а во-вторых не похоже. Ни разу. От стены не веет разрушением. Граффити созидательна.
- Схуя ли она созидательна? Если, бля, брать мировые тенденции в искусстве конца двадцатого века, то все заполонил, ебать его через колено, китч. Который присутствует и тут.
Тихонько хлопнула и зашипела банка с пивом.
- Какой китч? Тут явный городской символизм. Видите, глаз? Причем тут дохлая лошадь? Это аллюзия на Оруэлла. Большой брат следит и все такое.
- Сам ты все такое. Видишь вот эти линии? Это трамвайные пути. Двойное дао городского дна. А глаз - это вагоновожатая. И - самое главное - вот тот темный шар. Это безусловно отрезанная голова.
- Тогда там должен быть и кот. как же без кота.
- И где теперь отливать?... Стоп. Какой кот?
- При чем тут кот?
- Я ничего не говорил.
- И я.
- И я.
- Никто ничего не говорил, но кот есть?
- Наверное, бес его знает. Пошли, что ли, за угол. Я не могу тут, на меня глаз смотрит.
- Это не глаз.
- Пофигу. Идем, а то я обоссусь, бля.

Маленький медный колокольчик не был предметом спора четырех студентов только потому, что его никто не заметил. Как и того, что темный шар безусловно символизировал женскую голову. Даже кот мог бы это засвидетельствовать. Даже под присягой.